<<< на главную # <<< другие интервью # карта сайта
# Светлана Сорокина: передачи, интервью, публикации. #

ЧЕРНУШЕЧНОЕ ДЕЛО
В ЧЕТВЕРГ С НАМИ ПОУТРУ СВЕТЛАНА СОРОКИНА
«Общая газета» № 31, 08.08.1996. Валерий Кичин

Я
- Как вы, человек из добропорядочной Лесотехнической академии, оказались на ТВ?
- Кто из ваших предшественниц стал для вас образцом?
- Отчего переехали в Москву?


ОТЛИЧНИЦА, КРАСАВИЦА, КОМСОМОЛКА

- Как у всякой отличницы, у меня было плохо с профориентацией. С одинаковым удовольствием училась по всем предметам. Все жребии были равны. Пометалась - пошла в лесотех. На специальность ландшафтного архитектора, спеца по озеленению. Телевизор в нашем доме не смотрели - стоял себе в углу. Дежурное зрелище - программа "Время". Фильмы смотреть ходили в кино. Тогда это было принято. И я совершенно ничего не знала про телевидение.

Поскольку мне все время хотелось к чему-то стремиться, я закончила курсы по научно-технической информации и стала инженером. Короче, сделала предельную для женщины карьеру в родном лесоустроительном предприятии.

Зарплату получала двести рублей - согласитесь, неплохо по тем временам. Была тогда замужем за Сорокиным, от которого и фамилию отчекрыжила. Мы оба работали, и все было замечательно. Позвали в аспирантуру - пошла и поступила. Параллельно окончила курсы экскурсоводов, водила экскурсии по Летнему саду, по Екатерининскому дворцу. И еще училась, училась, это была у меня такая волна. И поняла, что - маюсь. Как-то все неинтересно. В это время мама вдруг сказала, что слышала по радио приглашение на ленинградское телевидение, где открыли курсы дикторов. Она всегда была обо мне высокого мнения, считала, что я красавица и умница. Обязательно надо пойти поучиться, сказала. Я только посмеялась. И забыла бы про это, но тут и секретарь нашего директора, Ольга, сказала, что она тоже слышала объявление и что обязательно надо пойти. Кончилось тем, что она напечатала за меня мою анкету, вложила две фотографии и послала на студию. Мне позвонили и позвали на собеседование.

И пошло: первый тур, второй подтур, третье собеседование, пятое рассмотрение. Там было сто человек на место, и когда прошла я первый тур, приятель мужа сказал: уже можешь гордиться, не вылетела. На следующем вылетишь. Прошла второй тур, он сказал: ну, теперь все, больше можешь даже и не ходить. Прошла третий - он пожал плечами и сказал, что ничего не понимает в этой жизни. Последнее испытание было на телегеничность. Я надела лучшее в семье платье, оно принадлежало сестре и было в принципе противопоказано для экрана, потому что было из темно-коричневого бархата. Такое большое платье с фалдами и большой воротник.

Вот так я снялась и прошла в школу дикторов. На первом же занятии нам показали эту запись. Я думала, что дойду до Карповки и утоплюсь. Это невозможно было видеть. Я на юге обгорела и была в тон платью, торчала из него, как гриб из мха. К тому же на нервной почве сильно кривила рот. Смотрела исподлобья, с перекошенным ртом, и уж не знаю, что они разглядели в этом чудовище. Это было хуже всех в группе, правда!

Потом начались занятия. Потом первые выпуски "Телекурьера". Все совпало с перестройкой, с приходом новых людей.

Сейчас, заходя иногда на петербургское ТВ, я практически не вижу людей, с которыми тогда работала. Все разбрелись по частным студиям, заграничным корпунктам. А какая была компания! И работали не за деньги. Я получала в "Секундах" по три рубля за сюжет. Помню, как на "Телекурьере" не было денег оплатить выпуск - вся бригада согласилась работать за так. Это же тоже было! Пойди уговори теперь кого-нибудь работать без денег! Время пошло очень платное.

Все тогда на вздох жили. Долгий вздох - все, как воздуха набирали. Столько новых тем, столько открытий! Это был восторг. И люди тогда прильнули к телевизору, смотрели многочасовые передачи "Пятого колеса". С улиц народ исчезал, все смотрели телевидение. Все окна открыты, из всех несутся одни и те же позывные.

Новые люди, новые темы, новая телевизионная техника, новая эпоха. Все для меня очень счастливо совпало.

Мне муж подсунул старую книжку Владимира Саппака "Телевидение и мы" - это уже классика, ее надо знать всем, кто хочет в эфир. Она посвящена Валентине Леонтьевой. Книжка теплая, настоящая, написанная с чувством. И сама Леонтьева женщина с чувствами, она и стала для меня в какой-то мере образцом и ориентиром. Она и Ольга Высоцкая, на голосе которой выросли многие поколения.

Вы спрашиваете о Саше Невзорове. По большому счету, он никогда не был другим. Но я всегда ухожу от разговоров о нем. Мы уже шесть лет не работаем вместе и стараемся друг друга просто не трогать. Хотя я больше чем уверена, что и он ко мне относится с неприязнью. Он мало к кому относится с приязнью. Но я многому у него научилась. Он сильный репортер, физически выносливый, с фантазией. Надо было соответствовать, и я не вылезала с телевидения. Нельзя было жаловаться на кашель, на нездоровье, потому что это твой день и ты должна работать хоть мертвая. После такой школы мне совершенно не страшны московские телевизионные ситуации. Я приехала в Москву, и все сразу стали сочувствовать: попала, бедная, в этот гадюшник, здесь сжирают не хуже пираний, костей не остается. Не надо, говорю, у меня закалка, выдержу. После Саши мне мало что страшно.

После ухода из "Секунд" я работала на ленинградском ТВ в очень тенденциозной программе "Факт" - тамошнем "времени". Снимала сюжеты, была ведущей, тихо перебивалась. После "Секунд" скучно было жутко. А тут звонок из Москвы: "Какой-то Гурнов", - сказала мама. Мы Москву тогда вообще не смотрели. Я включила телевизор и убедилась, что "какой-то Гурнов" фигурирует в "ТСН". Потом он приехал в Ленинград и сказал, что Таня Миткова уезжает за границу к мужу, и если я хочу, то могу присоединиться к их компании. Сделал мне стажировку в Останкино, и я впервые туда приехала.

Обстановка была знакомая - маленькая заплеванная комнатка, как в "Секундах", те же никакие условия и та же бурная работа. Мне стало интересно. Потом Гурнов умудрился выпихнуть меня в ночной эфир, где я сидела в сером свитере с красным, для разнообразия, шарфом - у меня с гардеробом еще долго были проблемы.

Потом выяснилось, что Таня Миткова никуда не уезжает. И я вернулась в Питер. Но к концу 90-го года начало создаваться Российское телевидение, и завертелось. Люди, с которыми я познакомилась в Останкино, - Олег Добродеев, Женя Киселев, Юра Ростов - вспомнили про меня и пригласили. И 8 марта 1991 года я приехала в Москву. Пожила немного у сестры, потом в гостиницу перебралась, а там и муж приехал, уже второй, теперешний, мы работали вместе в "Секундах", он оператор. Муж считал, что я сюда ненадолго, да все как-то затянулось. Плюнул, приехал за мной. Чем очень ухудшил мои жилищные условия, потому что номер был одноместный, с одноместной кроватью. И мы там жили полтора года. Для справки: муж у меня метр девяносто, 56-й размер.

Вообще, привыкалось долго и трудно. В нашей новостийной комнате все работали на компьютере, а я привыкла ручкой. У меня ее отбирали, я рыдала, билась головой об этот компьютер и говорила, что это бесчувственная машина, что все в тексте звучит уже не так, я выключала этот компьютер, говорила, что уволюсь. Жизнь была тяжела и неказиста. Но потом оказалось, что можно и через компьютер. Хотя мне до сих пор кажется, что с этими огрызками бумаги, на которых мы писали, что-то уходит важное...

МЫ

- В чем вы видите смысл своей профессии?
- Как влияет ТВ на общество?
- Есть ли соблазн припудрить плохие новости?
- Почему не скрываете на экране своих эмоций?
- Кто придумывает ваши знаменитые "концовки"?


И ПРИКРАСЯТ, И ПРИПУДРЯТ...

- Моя нынешняя профессиональная задача сродни задаче человеческой: благородно перенести тяжелые времена. Вот и все. Самой перенести и другим помочь. Впрочем, недавно Коля Сванидзе показал мне передовицу из газеты "Завтра", где меня сравнили с газом "циклон" в Бухенвальде. Очень круто. Я попробовала понять причины такого умозаключения, но так и не поняла. Хотя новости у нас такие, что проведешь выпуск и действительно, жить не хочется.

Впрочем, вот смотрю первый канал - гениально! Как они из тех же новостей умудряются сделать что-то нейтральное - можно позавидовать. У нас в "Секундах" был термин: "окошмаривание кадра". А теперь и окошмаривать не надо - и так кошмарно. Когда говорят, что мы сознательно ищем плохое, - это неправда. Мы ищем хорошее. Другое дело, что не находится. Но и припудривать ведь тоже невозможно.

Хотя припудривать приходилось всегда. При любом руководстве. И при Попцове тоже. Я многое могла бы ему напомнить из нашей истории.

Все становятся отчаянно смелыми и сильно демократическими в момент своего ухода. Наверное, когда я буду уходить, тоже стану самым последовательным, непримиримым, бескомпромиссным демократом. На самом деле попыток колебаться вместе с государственной линией и все отлакировать до блеска у каждого руководства бывает предостаточно.

Другое дело, что с Попцовым мы могли орать друг на друга "на равных" и я могла своевольничать. Сагалаев другой. Там кричать не будут, но объяснят.

Пример лакировки? Декабрь 92-го. Известное тройственное соглашение. Визг по поводу телевидения и нашей программы особенно. Попцова в очередной раз собирались снять, и он, конечно, нервничал. К нам в "Вести" была прислана очень суровая редакторша из программы "Время" - она отслеживала все, от слова "Здравствуйте" до слова "До свидания". Мало того, с испугу Олег Максимович запретил репортаж о митинге демократов, имевшем место в Москве. Я вопила: как же можно! Митинг ведь был! Не надо, говорят мне, раздражать не надо. Я провела выверенный до последнего слова 8-часовой эфир, пропадая от позора. Мне было физически плохо. Все выдавалось в дежурных тонах официального отчета. Не дай Бог что-то заострить! И митинга не было никакого, все в стране спокойно...

А наверху уже идет речь о референдуме, о прямом нарушении конституции. Приходит время 11-часового выпуска, и у меня наступает период тихого бешенства, все кипит, коллеги ходят, опустив глаза, и я начинаю просто умирать. Меня заклинивает. Это было должностное преступление, но я пошла в эфир с подложной папкой. Выпускающему редактору предъявили один текст, в эфир пошел другой. Вся бригада была в курсе. Конечно, я знала, чем это грозит. И невозможно было предвидеть, как пойдут события. Одно понимала: мне больше не работать. Но тогда об этом не думала. С трясущимися руками мы вышли в эфир. Сделали свой выпуск, там было и о митинге, и о неконституционности решения Думы, еще кое-что. Дальше - дикий крик. Олег Максимович мне немедленно позвонил, и это был монолог - мы просто стояли с трубками и слушали. Он сказал, что его, конечно, снимут, но раньше вылетим мы. Я, как автомат, собрала личные вещи. Пришла к себе в гостиницу, а там уже надрывается телефон: слухи распространяются быстро. В Кремле тоже события развиваются бурно - отменяют решение Думы, начинается тройственное соглашение с Зорькиным, в общем, компромисс на государственном уровне. А тут еще Попцова караулят журналисты: за что вы уволили Сорокину?! Причем - по политическим соображениям, а это для Олега Максимовича всегда, как нож острый. Он потом мне сказал, что это я организовала его травлю. Это была неправда, но оправдаться я так и не смогла. Потом ситуация как-то рассосалась, я вышла на работу и продолжила свое чернушное дело.

Сейчас культивируется отстраненность в подаче новостей - такой американский принцип. Но я так не умею. В Москве меня за это периодически корили. Сейчас улеглось - смирились. Я думаю, что оба принципа перспективны. Много каналов - много возможностей вскапывать самые разные огороды. Но люди ценят личностное, ищут его. Даже в НТВ, где крепкие журналистские материалы, казалось бы, не требуют интонирования, все равно каждый ведущий - личность, это Таня, а это Миша, а то Женя, и особенности каждого зрители отлично знают.

Я из этого делаю вывод, что личностная подача все-таки интереснее, по крайней мере, на данном этапе. Жаль, нет на сей счет серьезных психологических, социологических исследований. Пусть социологи и психологи скажут тем, кто работает в эфире, что мы должны в себе развивать, а что никому не импонирует и должно быть подавлено. Но не делается ничего.

Когда уезжают наши корреспонденты, всегда прошу привезти конкретную человеческую историю - чеченской семьи, нашего офицера, солдата, который не может дождаться дембеля, но и как жить без этой войны, уже не представляет. Только человеческая история производит впечатление, только она заставляет думать. И главная журналистская задача - напомнить о том, что человек - каждый, конкретный - существует.

Обязательно смотрим газеты. Именно газета часто подсказывает объект так называемой тематической съемки. Не оперативной, к событию, а тематической, проблемной. Мы видим в газетах интересную тему и раскручиваем ее в телевизионном варианте. Откладываем острые статьи, чтобы использовать какие-то данные, соображения, факты.
В моем почтовом ящике пять изданий: "Общая газета", "Московские новости", "Век", "Труд", журнал "Итоги". На работе пролистываю "Известия", они хорошо работают.

Что касается "прощалок", как я их называю, то муж сказал, что мне нужно придумать что-то такое, чтобы не затеряться среди огромного количества ведущих. Чтоб было фирменное блюдо. Правило Штирлица: запоминается то, с чем уходишь. А тут еще меня все время корили за провинциальность. И я озлобилась: в чем же дело, думаю, В качестве? Будем улучшать. Из вредности. Стала делать эти финалы. Сначала в ход пошли цитаты - я их называла "ленивые прощалки". Их легко найти - есть масса сборников. Потом привычка делать домашние заготовки ушла - заранее заготовленное легко может рухнуть. Как-то неловко говорить про погоду и природу, когда опять кого-то угробили. Так это и осталось ответственным, но самым последним делом. Где-нибудь за полчаса до эфира начинаю судорожно думать: что же сказать в конце? Придумывается, как правило, в зависимости от последнего сюжета и общего настроения дня.

Прочен ли на телевидении успех? Не думаю. Все развивается волнообразно: гребень - спуск. У кого-то волна подлиннее, у кого-то покороче. Мое родное ленинградское телевидение на спуске задержалось. Российское телевидение с его "Вестями" тоже явно прошло свой пик. Пять лет - большой срок. Все начиналось на огромном энтузиазме, а потом люди стали расходиться, их растаскивали по разным телевизионным сусекам.

И потом, мы возникали как телевидение оппозиционное. Теперь стали единственным государственным телевидением - ситуация перевернулась. Это тяжело, может быть, даже губительно. Маятник пошел в другую сторону, и выезжать можно только на профессионализме, качестве, стабильности. То, чем берет НТВ. Там идут самодостаточные качественные журналистские материалы, добротное изложение фактов - и этого уже довольно.

То, что меня пригласили на 49-й канал, - правда. Хотя окончательного разговора еще не было. Конечно, деньги имеют сегодня большое значение, но я себя называю цирковой лошадью, которая ходит по кругу. Уж, кажется, пусти ее на прямую, а она все равно норовит завернуть в привычную сторонку. Я пять лет в "Вестях", выработалась привычка, хотя консерватизм мой иногда дает сбой и хочется что-то поменять. Поэтому предложение RenTV показалось интересным - что-то новое. Но, с другой стороны, перейти - значит потерять свою аудиторию, а она огромна.

Вот мы в "Вестях" отменили полноценный 11-часовой выпуск, и я это приняла очень болезненно. Мой зритель - поздний зритель. Он занят делами в течение дня. Это умный зритель, и терять его нельзя.

Часто ли прямой эфир ставит в тупик? Сколько угодно. Мудрый муж мне советует всегда иметь несколько заготовок на такой случай - чтобы выйти из положения. И был период, когда я носила с собой эти заготовки, но ничего не случалось. Перестала носить - тут же случилось.

К разговорам о телесуфлере я относилась всегда болезненно: все-таки это наша маленькая тайна, и нельзя ее раскрывать. До определенного момента никто ничего и не замечал. Хотя ясно, что человек не может запомнить всю эту массу названий, цифр, имен, фактов, которые мы выдаем, глядя якобы в глаза.

Суфлер дело тонкое. Когда им пользуешься, надо знать меру. Я, например, отчеркиваю цитаты или сложные обороты, которые явно не могу помнить. И читаю их с листа, потому что иначе получается дурацкое механическое, неправдоподобное зрелище. Игорь Кириллов мне рассказывал, что как раз на этом погорели дикторы программы "Время" - выпаливали какие-то сумасшедшие числа и данные, и это вызывало обратную реакцию - полное недоверие к людям, которые шпарят как бы наизусть.

Вначале, в Останкино, суфлером была лента, на которой напечатан текст, - она вечно заедала, обрывалась, на ней было множество забавных опечаток, и, конечно, она придавала выпускам некую живость. Теперь суфлер электронный, я сама набиваю текст, в монтажник заправляю, и он автоматически появляется на экране. Это не бегущая строка, как многие думают, а узкий столбик.

У Саши Шашкова был случай. Он читал с суфлера, что на такие-то цели Международный валютный фонд выделил двести миллионов. Тут у него в голове что-то сработало, он перевел взгляд с суфлера в папку нет, поправляется, выделено не двести, а двадцать миллионов. Снова в суфлер: нет, двести. В общем, говорит, я не помню цифру, но огромные деньги выделил Международный валютный фонд!

Жизнь без телевидения представляю с трудом. Ведь я привыкла все эти десять лет существовать в зоне всеобщего внимания. У популярности свои издержки: когда в квартиру звонят незнакомые люди, которые вычислили твой адрес или выследили тебя, когда дверь облита краской, потому что кто-то решил тебе досадить - в этом мало приятного. Мы ведь у разных людей вызываем разные чувства. Звонят домой беспрерывно, буквально на измор. Полтора-два года подряд. Говорят гадости или просто молчат. Как раз вчера поменяла номер телефона и провела день в полной тишине и полном блаженстве.

Вечно обрастаешь множеством слухов и легенд. Возле студии меня встречает молодой человек, который регулярно приносит мне цветы, такой многолетний поклонник. И вот он передал мне три розы и сказал: "А правда, что вы уезжаете в Америку?" "С чего вы взяли?" - спрашиваю. "А вот только что в "Собеседнике" была заметка, что вы со ираетесь в Америку и что вам даже прислали машину". Посмотрела в газете - действительно, в "желтых страницах" моя фотография и заголовок: "Сорокина уходит" - хорошо так, крупно. Откуда взяли такое? Позвонишь в "Собеседник" - наверняка ответят: на то и желтые страницы, чтобы печатать слухи.

Есть у популярности замечательные стороны. Вот недавно меня позвали на запись юбилея Зиновия Гердта. Ни в какой другой ситуации в гости к нему я бы никогда не попала, а тут позвали. И я оказалась в узком кругу его старых друзей. И сам факт, что я в этом кругу, доставил мне огромное удовольствие.

Что еще дает популярность? С моим словом считаются. Я могу себя чувствовать не последним человеком в этой жизни. А это все-таки важно.

Я довольно поздно пришла на телевидение, где-то уже под тридцать. И сейчас с ужасом думаю о том времени, когда придется уйти. Хотя мои зрители как бы привыкли - все десять лет я меняюсь у них на глазах, старею вместе с ними, и, может быть, это менее для них заметно. Хотя есть анекдот про жизненный путь: девочка - девушка - молодая женщина, молодая женщина, молодая женщина - чтоб ты сдохла, старая кляча! Наверное, такой переход всегда бывает резким, даже моментальным, и надо будет правильно отнестись к ситуации. Хотя это и сложно.

Чем заниматься после? В принципе, могу быть телевизионным продюсером - профессия без возраста, только бы котелок варил.

Дачи у меня никогда не было. Всю жизнь мечтала о куске земли, но никак не получается. И в Питере у нас тоже ничего не было, все время преследовал квартирный вопрос. Жили всегда в жутких условиях, то в коммуналке, то в большой скученности, и я считала, что такова моя карма, что я всегда буду снимать углы. И вот в Москве вдруг прорыв, у меня теперь своя квартира, и появилась машина - своя машина! Ну, думаю, и дачу добью - но здесь я и обломилась.

Зато у меня уже появился московский акцент. Приезжаю в Питер, там ревнуют: москвичка!

ОНИ
- Как прошла для вас предвыборная кампания?
- Отчего летят телевизионные начальники?
- Как состоялся ваш дуэт с Ельциным?
- Забыт ли Питер навсегда?


БИТВА ПРИ ЧЕРНОМЫРДИНЕ

- Предвыборную кампанию вспоминаю, как сплошной кошмарный сон. Это не работа для журналистов. Потому что практически не действует Закон о печати. Отношения подковерные, кулуарные, личные или коммерческие определяют все. И возникает странная ситуация: все вроде за правое дело, но всё происходит так, что с души воротит. У нас ведь либо черное, либо белое, либо друг, либо враг. Но так ненормально. Без полутонов не бывает. Когда меня спрашивают: ты что, хочешь, чтобы Зюганов пришел? - это ненормально. Это непрофессионально - спрашивать журналиста, за кого он. У нас информационная служба, и мы должны рассказывать о фактах.

А в предвыборной кампании шли одни агитки. У властей предержащих к телевидению отношение мистическое: думают, чем чаще ударять в бубен, тем вернее. А людей уже тошнит: день начинается с одного претендента, им же и заканчивается. И нельзя пропустить ни шага, ни слова.

Все началось для РТР драматично - обвинили в чернухе и сняли Попцова, это и стало для меня началом предвыборной кампании. И потом, вплоть до июля, сплошной надрывный кошмар. Состояние непрерывного стресса. Потому что тон задан - обвинили в чернушности. В чем чернушность - не объяснили, и непонятно, что, собственно, надо. Началась сущая нервотрепка. Новое руководство тоже не понимало, как действовать. В принципе - это кресло дымится постоянно, кого ни посади, сразу начинает дымиться. Телевидение государственное, каждый чиновник может ткнуть пальцем, снять трубку и потребовать чего угодно. Когда Сагалаев вкусил всего, что до него вкусил Попцов, он даже сказал, что сделал роковую ошибку, согласившись. А раньше объяснял: если бы не я, вам поставили бы кого-то похуже. Но это все объяснения для самого себя. Чтобы можно было примириться с собой. По большому счету, если бы люди, в малом и большом, никогда не переступали эту критическую грань, многого удалось бы избежать в нашей истории, Но страшно трудно сказать себе правду, не уговаривать себя, а увидеть со стороны. К сожалению, мы все склонны к компромиссам.

Кто заинтересован в том, чтобы теперь Сагалаева снять? Как только сняли Сосковца и Коржакова, многим стало ясно, что будут "по цепочке" убирать всех, кого они привели, - такая будет "зачистка". Вполне в наших условиях вероятная. Но тревожные "сигналы" идут постоянно, и был очень сложный момент, когда говорили, что уже вот-вот. Сейчас вроде бы дело опять немножко отложилось, но я уже говорила: кресло дымящееся.

Я не экстремист, много чего боюсь. Но бывают ситуации, когда - понесло. Вдруг как-то заклинивает, и уже не до трезвых соображений. Нет, я не о случае с президентом, когда я выпалила ему про "чернуху". Это был абсолютно негероический поступок. И я шла на эту встречу без всяких заготовок. Получила приглашение в Кремлевский дворец по случаю 8 марта. А как раз только что произошли эти события с РТР и Попцовым. Так что я приглашению удивилась - наверняка какая-то контора плохо сработала. Мои предположения тут же оправдались: на КПП у Спасской башни меня в списках не было. Видимо, на этот раз контора сработала правильно. А я стою принаряженная, с запасными туфлями. Дежурный звонит куда-то, крутит вертушку, как в окопе. Наконец, дали ему разрешение меня впустить, и я со своей сменной обувью иду во Дворец, а там уже собираются женщины, многие с заготовленными речами в папочке. Вижу коллег с разных телеканалов, быстро сбиваемся в кучку, начинаем общаться. Появляется президент, все за ним с микрофонами, с камерами. Он идет по кругу, здоровается с женщинами — неформальное общение называется. А мы себе разговариваем, делимся новостями. И получилось так, что застал меня президент врасплох. Потому что как раз совершил круг почета по этим женщинам и дошел до нас. И дальше стандартная для меня ситуация: он жмет мне руку, смотрит в лицо, и я понимаю, что он узнает, но кто это - не сообразит. Это со мной часто так бывает. Надо подсказать, но - как? "Я Света Сорокина"? А если имя тоже ничего ему не говорит? И я выбираю, по-моему, самую верную фразу, чтобы сразу дошло - кто: "Это те, которые чернуху гонят". И он сразу узнал.

Тут последовала пауза. Он явно не знал, что ответить. Смотрит на меня напряженно, и я не могла больше держать паузу, я плохая актриса. Все кругом замолкли, повисла тишина, и я вляпала следующую фразу: "Ведь вы так больше не считаете?" - что-то вроде этого. Тут он перевел дух и сказал: "Нет, теперь я так не считаю". И как бы поплыл в другую сторону.

Часто спрашивают: чистое ли дело телевидение? У меня на этот счет были иллюзии, но они рухнули в один день, когда я поняла, что дело это довольно грязное, более того, кровавое. Это был день убийства Влада Листьева. Это была точка отсчета. Началось безрезультатное следствие, хотя в телевизионных кругах ходят разные слухи и практически наверняка известно, кто и что, - вот с той поры я знаю, что телевидение дело грязное и опасное. Оно стало бизнесом, с огромными деньгами и возможностями. Стало зоной, где скрещиваются интересы многих. Зоной опасности.

Понятия свободы и демократии у нас девальвированы. Свободу на Руси непременно понимают как анархию. Телевидение тоже переживает период анархии, вольницы - все что угодно может пройти, любая безвкусица. Но ведь свобода не в том, чтобы валить в эфир, что взбредет в голову. Свобода сложное понятие, которое должно быть оговорено законодательно: вот на это я имею право, а на это - нет. Мы узнаем, что такое свобода, только когда будет работать закон. Тогда пусть кто угодно мне звонит и кричит, что нельзя, - я сошлюсь на нужную статью закона и выйду в эфир, и меня никто не сможет тронуть. Но буду отвечать, если сделаю что-то противозаконное. Вот это и будет та самая свобода.

У канцлера Коля недавно было крупное столкновение с телекомпанией ARD. Они позволили себе некую инсценировку, как бы разговор Коля с Ельциным. При этом напирали на швабский акцент канцлера, а он для немцев звучит, как для нас провинциальный украинский диалект. Вообще сделали этот пародийный разговор очень издевательски, получилась беседа двух дружбанов. И Коль был в ярости. Он говорил что-то насчет налогоплательщиков, которые не на то деньги тратят, даже угрожал чем-то. На что ему Совет директоров Общественного телевидения Германии ARD спокойно и вежливо ответил в письменной форме, что господин канцлер не имеет права вмешиваться в дела компании и решать за налогоплательщиков, на что им тратить деньги. Потому что компания подотчетна не господину канцлеру, а общественному мнению и Совету директоров. И выдавая в эфир эту передачу, она действовала в рамках закона. И канцлер не нашел возражений, ему оставалось только мелко мстить: когда он приехал в Россию, то не дал интервью ARD. ARD и это отыграло: мол, не очень-то и хотелось. И вопрос был исчерпан.

Конечно, Питер не забываю. Только что оттуда, ездила на выходные, как раз было 300-летие флота. Приезжаю по делам в дирекцию Екатерининского дворца и парков, а там шум, гам, на дворцовом плацу какие-то вертолеты садятся, дамы в воздух чепчики бросают, народ валит от электрички. Оказывается, приезжает премьер. Губернатор там, и гости какие-то, и митрополит, и посольства, и вообще вечером большой прием. И не где-нибудь, а как раз в том золотом тронном расстреллиевском зале, где я экскурсии водила.

Ну, конечно, втягиваюсь в этот водоворот и с галереи обозреваю Чесменское сражение на большом парковом озере. А там трибуны, а на них Черномырдин, весь генералитет, адмиралы всякие, и перед ними разворачивается Чесменское сражение, изображенное курсантами нашего местного военно-морского училища. Три лодки, груженные курсантами в форме русских солдат того времени, курсировали вокруг лодочек поменьше, где сидели курсанты, наряженные турками. Турки и наши вяло отстреливались холостыми, изображали Чесменскую битву. Потом турки из лодок попрыгали, а лодки подожгли. Выделили для этих целей пару лодок, которых не жалко, и они очень сильно коптили, мало того, их ветром стало прибивать к трибунам, где сидел Черномырдин. Началась легкая паника, но тут силами наших кораблей эти горящие лодки отсекли и отволокли в сторону.

А вечером был прием в Большом зале. И я туда тоже поперлась, потому что мне пригласительный дали, и я там познакомилась с митрополитом Владимиром. Ну когда бы я еще митрополита встретила! А тут здороваюсь при входе в парк, и отец Геннадий, настоятель Софийского собора, нас знакомит: вот, говорит, владыко, это Светлана Сорокина, а то, может, вы ее не узнали. Владыко оборачивается, такой вот стоит владыко, в сутане, и говорит вдруг: ой! На экране такая серьезная, а в жизни такая хорошенькая!

А вокруг уже прием, на каждом лестничном пролете официант с шампанским, кругом черная форма с золотыми позументами, мечта барышни, и все пьют шампанское за российское офицерство. Посреди Черномырдин, рядом адмиралы кучкуются, и тут его взгляд натыкается на меня. И он задает мне вполне дурацкий вопрос: а че это вы тут делаете, а? Это я, говорю, могу вас спросить, а че вы тут делаете. Я, говорю, может, по этим залам экскурсии водила! Тут он мне предлагает лететь обратно на его самолете. Не могу, объясняю, у меня важное дело. Какое дело?! Да мне, говорю, нужно в понедельник с утра техосмотр пройти, а то уже первое августа на носу. Ну что ж это такое, говорит Черномырдин, ну неужели нельзя решить эту проблему для Светланы? И губернатор кивает головой.

< на этом, к удивлению читателей, публикация оборвалась. Разъяснения последовали лишь через неделю, в следующем выпуске газеты >

ЧТО ТАМ СКАЗАЛ ГУБЕРНАТОР?..
Общая газета» № 32, 15.08.1996

С таким вопросом к нам обращаются взволнованные читатели, так и не нашедшие в прошлом номере "ОГ" финала нашей беседы с популярной телевизионной ведущей Светланой Сорокиной. Ее рассказ о том, как в Екатерининском дворце под Петербургом праздновалось 300-летие Российского флота, оборван, по всем законам телесериала, на самом интригующем месте. Интригу придумал, правда, не умелый драматург, а бесстрастный компьютер, давший сбой более чем некстати, когда готовая полоса уже были подписана в печать. Приносим извинения пострадавшим и сообщаем, чем дело кончилось.

«...И тут он мне предлагает лететь обратно на его самолете, рассказывает Сорокина о своем диалоге с премьер-министром Черномырдиным. — Не могу, объясняю, у меня важное дело. Какое дело?! Да мне, говорю, нужно в понедельник с утра техосмотр пройти, а то уже первое августа на носу. Ну что ж это такое, говорит Черномырдин, ну неужели нельзя решить эту проблему для Светланы? И губернатор кивает головой: мол, решаем, решаем.
А вы еще спрашиваете, нужна ли человеку популярность!»

Вот теперь совсем всё. Еще раз извините.

 


<<< на главную # <<< другие интервью # Светлана Сорокина: передачи, интервью, публикации. # карта сайта